26 апреля 1966 года Ташкент пережил одно из самых разрушительных землетрясений в своей истории. Тысячи домов оказались повреждены, десятки тысяч людей лишились крова. Как это выглядело изнутри — в воспоминаниях очевидцев, которым пришлось пройти через эти события.
Память о ташкентском землетрясении 1966 года до сих пор живёт в рассказах тех, кто пережил тот день. Для многих это не только хроника разрушений, но и личная история страха, растерянности и взаимной поддержки. Корреспондент Podrobno.uz поговорил с Любовью Колесниковой, которая встретила землетрясение в 14 лет и своими глазами видела, как город оказался в руинах, а затем начал подниматься заново.
В те годы Колесникова училась в интернате в Бекабаде и жила обычной подростковой жизнью — до того утра, когда землю начало трясти. По её словам, день начинался как всегда, ничто не предвещало, что через несколько секунд всё изменится.
«Мы спали. И вдруг здание начало трястись. Кровати съезжать стали, — вспоминает она. — Толчки были резкими и непонятными. Не было ни сирен, ни предупреждений — только гул и движение пространства вокруг».
Сначала даже не поняли, что происходит. Просто трясёт и всё. Паника началась. Все побежали вниз. Мы были на третьем этаже — дети со всех этажей выбегали на улицу, вспоминает Колесникова.
По её словам, толчки ощущались как сильные и прерывистые. Это продолжалось несколько минут, хотя точно оценить время в такой ситуации было невозможно, рассказывает она. Уже после первых толчков для неё стало ясно, что произошло нечто масштабное. Настоящий размах катастрофы она увидела только на следующий день.
«Я поехала домой в Ташкент и видела, что везде разруха. Люди в панике, плачут. Дома разрушены», — говорит Любовь Колесникова.
Город, который ещё накануне жил обычной жизнью, выглядел иначе. Особенно пострадали старые дома — в первую очередь глинобитные постройки, которые не выдержали толчков.
«Старые дома сломались, развалились. Они были из глины. А наш дом был кирпичный, но всё равно не выдержал, — рассказывает свидетельница той трагедии. — Даже там, где здания не обрушились полностью, повреждения были серьёзными».
По её словам, трещины в её доме достигали такого размера, что через них можно было пройти. «Где-то на полметра разошлись стены. Мы, дети, проходили через это место. Потом его заложили кирпичом», — вспоминает собеседница.
В первые дни люди всё ещё оставались внутри повреждённых зданий — зачастую просто потому, что не было альтернативы. «Мы несколько дней жили в таком доме. Он был аварийный. Было страшно, потому что трясло ещё», — делится Колесникова.
Толчки не закончились сразу. Землетрясение имело продолжение — более слабые, но ощутимые колебания сохранялись и днём, и ночью.
«Люди помогали друг другу. При этом страх оставался. Кто-то начал сразу делать палатки», — рассказывает она.
Палаточные лагеря стали временной нормой. Любовь Колесникова вспоминает, что в городе быстро появилась помощь — не только от местных жителей, но и со стороны.
«Весь Советский Союз откликнулся. Со всех республик люди приехали. Привозили палатки, ставили их. Делали кухни на улице, чтобы люди могли есть. Всё это очень быстро начали организовывать. Люди остались без жилья — и надо было как-то жить, — вспоминает она. — Кто чем мог, тем и помогал. Все понимали, что случилось что-то большое, и надо держаться вместе».
«Со временем старые дома начали сносить. Их уже не восстанавливали — просто ровняли с землёй. И на их месте начинали строить новые», — рассказывает Колесникова.
Через несколько лет город начал меняться.
«Я уже в 1968 году жила в другом районе, в новом доме. Это была двухкомнатная квартира, уже с удобствами. И рядом стройка шла — везде строили», – отмечает она.
По её словам, именно тогда начал формироваться новый облик Ташкента — с многоэтажной застройкой, более широкими улицами и другим уровнем благоустройства.
«Город стал совсем другим. До этого — одноэтажные дома, старые, простые. А потом начали строить многоэтажки. Красивые дома, с мозаикой, с орнаментами. Улицы стали шире, чище», — вспоминает собеседница.
Землетрясение разрушило старую структуру города, но одновременно стало точкой, после которой началось масштабное строительство и модернизация. В этот процесс, как говорит Колесникова, она тоже оказалась вовлечена.
«Я после школы пошла работать на кирпичный завод. Мне было 16 лет. Через мои руки каждый день проходили тысячи кирпичей — 10 тысяч, 15 тысяч, иногда больше. Мы их делали, а потом их везли в Ташкент. Из этих кирпичей строили дома, — рассказывает Любовь Колесникова, — Получается, я тоже причастна».
Спустя десятилетия землетрясение остаётся для Колесниковой не только воспоминанием о разрушениях, но и точкой, после которой многое изменилось — в городе и в восприятии жизни. Сегодня, говорит она, это ощущение масштаба постепенно теряется.
«Те, кто жил в то время, помнят. А молодёжь — вряд ли. Они знают, может быть, из учебников, если где-то читали или в музей ходили. Но это другое. Они этого не чувствовали», — говорит она.
По её словам, разница не только в знании, но и в опыте — в том, как воспринимается сама ценность устойчивой, спокойной жизни.
«Когда сам это переживаешь, ты по-другому всё воспринимаешь. Потому что в один момент всё может измениться. А если человек этого не видел, не ощущал — он и не понимает до конца», — рассказывает Любовь Колесникова.
Она говорит об этом скорее как о неизбежной дистанции между поколениями. Но при этом подчёркивает, что память о таких событиях не должна исчезать.
«Если мы будем забывать прошлое, то и настоящее ценить не будем. Надо рассказывать. Потому что они не видели, не жили в этом. Если не рассказывать — они просто не будут знать», — говорит Любовь Колесникова.
Землетрясение 1966 года изменило Ташкент не только физически. Оно стало рубежом между старым городом — с одноэтажной застройкой и уязвимой инфраструктурой — и новым, выстроенным заново. За этим переходом стоят конкретные люди и их опыт: утро, в котором «кровати съезжали», дома с трещинами, через которые можно было пройти, несколько дней в страхе и годы восстановления. История Колесниковой — одна из многих. Именно такие истории позволяют увидеть катастрофу не через цифры и отчёты, а через человеческое восприятие — и понять, как город пережил этот момент и каким стал после него.
